Персонажи этой вселенной пахнут масками. Один — чистым зелёным чаем и накрахмаленной рубашкой, и только к концу дня, когда парфюм умирает на коже, проступает что-то окисленное, надкушенное, оставленное на солнце. Другой — сахарной пудрой, старой бумагой и горьким какао на самом дне: запах не человека, а места, где думают. Третья — чёрной вишней, готической розой и ацетоном лака для ногтей из гримёрки. Никто здесь не пахнет тем, кто он есть. Все пахнут тем, кого играют.

Парфюмерные семейства Death Note — это семейства камуфляжа. Clean-aromatic и зелёный чай для тех, кто прячет себя за безупречностью. Gourmand для тех, у кого сахар работает не как радость, а как топливо. Amber-floral, раскрученный до сценического масштаба, для той, кто носит женственность как костюм. Здесь нет минерального ветивера холодных детективов и нет кожаного табака антигероев — здесь чистота опаснее тьмы, а сладкое опаснее горького.

Объединяющий аккорд вселенной — отсутствие фальшивой ноты. Самое жуткое в Лайте не то, что он пахнет дьяволом, а то, что в его запахе нет ни одной зацепки, как нет зацепки в деле Киры. Death Note — это парфюм, по которому невозможно вычислить носителя. И именно поэтому от него нельзя отвести нос.