Здесь почти никто не пользуется парфюмерией в обычном смысле — люди пахнут тем, что с ними случилось. От одного несёт щёлочью, бензином и обугленным деревом, будто он только что что-то поджёг. От женщины в чёрном — холодным сигаретным дымом, восковой помадой и туберозой, надетой как чужое платье. От третьего — ничем: выглаженная рубашка, дьюти-фри, бумага из принтера. Запах человека, которого нет.

Парфюмерно эта вселенная держится на трёх регистрах. Тёмная смоляная ниша и кожаный дым — для тех, кто разрушает. Наркотическая готическая тубероза — для той, что выживает на самом краю. И безличный древесный фужер из дьюти-фри — для того, кто ещё не решил, кто он. Ни один из них не выбран чтобы нравиться: здесь парфюм это либо оружие, либо камуфляж, либо то, что осталось от человека к утру.

Объединяющий аккорд Бойцовского клуба — мыло. Горячий жир, щёлочь, глицерин: то, из чего варят и роскошь, и взрывчатку. Это вселенная про то, что под чистой пеной всегда что-то едкое, и что отмыться начисто нельзя — можно только сгореть.